Записки одного младлея

О фильмах

Thu, 05 Nov 2009 21:09:00 GMT

Коротаю долгие осенние вечера перед экраном.

"Трансформеры 2" - Майкл Бэй действительно крут, меня он просто растоптал морально. Я был уверен, что более нудного, невыразительного и бездарного фильма чем "Трансформеры" снять невозможно просто по ограничениям физического характера, но он мастерски утер мне нос и вообще доказал, что я целиком и полностью ошибся. Можно. Еще как можно. Я его даже зауважал - не каждому дано.

"Зомбиленд" - пятерка не пятерка, а четверка с плюсом уверенная. Казалось бы, возможно ли в 2009 году от Рождества Христова снять фильм про зомби и при этом избежать штампов? Так вот - есть люди, которые это умеют. Правда, с жанром не все понятно. Вроде как стреляют, но не то чтоб совсем боевик. Постоянно шутки, но ведь и не чисто комедия... На черную комедию тоже не вполне тянет - шутки скорее оттенков серого, но не черного. Ах да, и еще там есть заслуженный зомби всех времен и народов - Билл Мюрей.

"V" - посмотрел первую серию и благостно доволен. Во-первых, в моей памяти жив еще старенький оригинал (сейчас мы имеем дело с римейком), фильм простенький, но меня в детстве сильно увлекший. Переделка качеством насмерть не разит, но с самого начала по-человечески душевна. Ну и да, фильм, в котором играют сразу и Инара и Уош, я буду смотреть даже если он окажется сорокачасовой рекламой зубной пасты. Не скажу, кто это такие, знающий - да возрадуется. Жаль только Уоша убили уже в первой серии, да. А Инару, кажется, убьют ближе к концу - печенкой чую.

"Кража в музее". Честно говоря, я сообразил, что качаю его автоматически, после того как прочел первые три слова из рецензии. И словами этими были не "новая искрометная комедия", а - "Уокен", "Фримен" и "Мэйси". После просмотра остается только пожелать нынешним крепким орешкам Голливуда чтоб они в старости могли жечь хотя бы в половину той силы, с которой отыгрываются сейчас "старики". Здесь мало динамики и нет ни единого выстрела, но на душу фильм ложится просто отлично.

Об удивительном

Mon, 02 Nov 2009 22:45:37 GMT

И все-таки "Бэтман: Темный рыцарь" удивительный фильм.

Я посмотрел его сразу после выхода и был, как и многие, поражен тем, до чего это нудная, безвкусная и совершенно непонятная штамповка. Ключевое слово - безвкусная. Как жвачка со вкусом резины. Тратишь более двух часов на просмотр, выключаешь - и в голове никаких воспоминаний, точно два часа спал или вообще занимался посторонними делами. Ни зрелищных моментов, ни тебе драматических надрывов, ни даже какой-нибудь завалявшейся харизмы персонажей - просто по экрану слева направо ходит одна группа людей, справа налево - другая, рты они открывают поочередно, а время от времени позади них что-то где-то в подвале вяло бабахает. Это не триллер, но сошло бы за документальный учебный фильм "Жизненный цикл бактерий", да только не выживет ни одна бактерия в этой серой плоской стерильности.

Вчера пересмотрел повторно. В глубине души колебался, потому что глубокое уважение к трем гражданам - Бэтману, Бейлу и Нолану все-таки имело место быть. Ну не могут трое таких замечательных и во всех отношениях хороших граждан взять, собраться вместе и нарочно сделать гадость! Грешил на то, что в предыдущий раз смотрел не в том настроении, не проникся моментом, не настроил себя на нужный лад и все такое прочее.

Я выдержал час и сорок минут. Потом позорно дезертировал от экрана. Ощущение пустоты за экраном за год не только не переменилось, но и напротив - усилилось. Удивительный фильм.

О законченном.

Thu, 29 Oct 2009 20:16:20 GMT

Все. Пятьдесят пять килобайт последним аккордом. Всего, значит - пятьсот двадцать. Сто двадцать пять страниц вордовского текста. Рассказ, бааалин...

С некромантами покончено - надеюсь, надолго. Когда дописывал конец, трясло как в лихорадке, температура подскочила, едва попадал по клавиатуре. Наверно, слишком впечатлительный. Моральное, блин, удовольствие от окончания долгой и сложной работы. Подкуривал дрожащими пальцами.

Давно в последний раз меня так не колбасило от собственной писанины. Это не признак, хотя в некотором роде и знак. Пару дней пусть отлежится, отлежусь и я сам, приду в себя, а потом начнется долгая борьба с самим собой - вычитка, правка, сверка. Снова кроны, мундиры, эполеты, взятие Меца, грохот пушек и, конечно же - сияние эмблемы Его Императорского Величества Ордена Тоттмейстеров. Опять же вопрос, куда выкладывать - сцайт благополучно навернулся уж сколько месяцев назад, аккаунт на "Самиздате" меня не признает, а делать лишние телодвижения отчаянно не хочется... Но это все потом, потом.

А название я оставлю рабочее - "Господин тоттмейстер".

О везении

Wed, 28 Oct 2009 19:57:24 GMT

Вот и не верь после этого в удачу!

Мой адрес электронной почты стало победителем! Восемьсот двадцать тысяч, шутка ли.

Йахту я себе уже присмотрел, дня через два из Нигерийского банка придут деньги - и я отправлюсь в круиз. Но интернета же наверно в этих ваших Индийских и прочих океанах не бывает, так что буду отсутствовать. Вернусь - расскажете, что тут у вас было.

Об актуально-ножевом

Thu, 22 Oct 2009 18:21:56 GMT

Господа одесситы из числа френдов, спешу донести весть.

У вас есть неиллюзорная возможность приобрести себе ношш, причем не абы какой, а из Европы, США, прочей Японии и всех остальных частей обитаемого мира. Ножи мы заказываем в самой что ни на есть Буржуинии - на КнайфВорксе , что благостно и прельстиво.

Собственно прельстивость заключается в двух нюансах: во-первых, ассортимент КнайфВоркса как бы больше, чем у нас в городе можно вообразить в самых смелых фантазиях. Да, там действительно *много* ножей. Настолько. Во-вторых, отсутствие любой наценки, что мне кажется тоже достаточно прельстивым, оплачивается только цена ношша "от КВ", по более чем демократическим ценам, и часть расходов за его пересылку до благодатных степей нашей Окраины. Таким образом группа энтузиастов и ножеманов может сделать себе приятно без лишних хлопот и телодвижений.

Собственно, порядок телодвижений:

1. Вы заходите на сцайт КВ, сцылко на который приведена в начале, и выбираете себе ношш. Цену смотрите по Our Price:, она указана синим по-арабски. Здесь рулят только ваши предпочтения - это может быть и пятнадцатидолларовый "Бёрд" и трехсотдолларовый "СОГ". Требований два:
1) Этот ношш должен быть в наличии (на сцайте об этом пишут);
2) Этот ношш не должен быть даже издалека похож на ХО или иметь агрессивный внешний вид. Не буду объяснять, что такое "агрессивный внешний вид", это улавливается интуитивно. В случае нарушения такой заказ буду банить со всей строгостью, ибо проблемы с таможней нам не нужны.

2. Вы каким-то образом передаете мне деньги - указанную стоимость ношша. Деньги можно передавать или в тушках замороженных куриц или в египетских саркофагах - так часто делают в кино, я видел... Скорее всего, лично и в наличной форме для оперативности и опять же минимального количества лишних телодвижений. После чего я ~~снимаю фальшивую бороду и шлю вам благодарственные открытки с островов Фиджи~~ составляю собственно заказ.

3. Ждем две или три недели. Да, срок немалый, однако с учетом того, что бедным ношшам в тесной коробке все это время придется болтаться по Буржуинщине и над океаном, вполне оправданный. Это срок, который обещают на самом КВ, надеюсь на практике он не увеличится.

4. Получаем собственно груз. Поскольку кроме цены самого ношша в стоимость входит и цена за пересылку (она зависит от общего веса посылки), конечная стоимость увеличится еще немного, но не сильно, поскольку эта стоимость будет разбита на всех членов инициативной группы.

Ориентировочно предполагаю участие человек шести-восьми, количество ношшей при покупке не ограничено. Как со мной связаться вы знаете, а если даже и не знаете - ПМ и комменты по-прежнему к вашим услугам.

О территериально-реформаторском

Tue, 20 Oct 2009 08:15:30 GMT

О текстово-разрушительном

Fri, 16 Oct 2009 21:59:43 GMT

По роду занятий мне часто приходится убивать людей. Это не работа, и даже не хобби, это неизбежность. Если я пишу детектив - покойников будет от одного до десяти. Если фантастический боевик, то что-то от десятка до четырех. Триллер - начинаем считать сотнями.

Один покойник на десять килобайт текста - давно выверенная пропорция. Даже когда я пишу что-то комедийное, покойники выскакивают из кустов как куропатки. К этому я как бы давно привык. Один раз я убил несколько десятков миллионов людей - и мне за это ничего не было.

Мне приходилось убивать мужчин, женщин, детей, крупный рогатый скот и небольшие организованные группы первых, вторых, третьих и четвертых. Я их расстреливал, топил в кислоте, удушал веществами и расчленял на нестандартные фрагменты. Словом, в вопросе анатомического сепаратизма я прилично поднаторел. Когда я писал "Все будет сделано за вас", меня мучало перманентное желание спрятаться под диван.

А сегодня... Сегодня я впервые в жизни убил кота. И мне очень стыдно.

ЗЫ: "Тоттмейстер" почти закончен и я надеюсь в ближайшие три-четыре дня полностью покончить с этой проклятой некромантией, да.

О фотографиях

Fri, 16 Oct 2009 20:48:06 GMT

С помощью galcka и по результатам крымского забега воссоздал наконец свою карту эмоций.

Моя курить.

Моя выдыхать.

Моя курить.

Моя выдыхать.

Моя тупить.

Моя вспоминать.

Моя думать о жизнь.

Моя зевать.

Моя идти.

Других эмоций у меня нет.

О праздничном

Thu, 15 Oct 2009 09:34:04 GMT

Поскольку мой организм перманентно испытывает желание всеми силами укреплять украинскую государственность и оказывать помощь в поголовной украинизации несвидомых элементов, я стараюсь отмечать все важные государственные праздники. Вот и сегодня...

С праздником, сограждане! В этот день, полвека назад, был убит Степан Бандера, лидер глубоко-свидомого банд.формирования ОУН. В этот день положено спивать писни, пыты горылку и трясти чубом. Кто как, а я б хоть каждый день отмечал.

О возвращенческом

Sat, 10 Oct 2009 10:58:00 GMT

Вернулись, да. Крым прельстив, солнечен и крымист как обычно. В качестве компенсации за потерянные где-то в пути три килограмма собрал грыбочков:

Кому надо - обращайтесь, если для тещи - так даже со скидкой. А еще, ностальгически всплакнув, отпилил и забрал с собой рукоять верного посоха, делившего со мной невзгоды и тяжести жизни без крыши над головой, равно как и километры исхоженных троп. Посох ведь был не простой, на него еще караимскими шаманами были нанесены дорожные руны, хранившие безопасность отряда и его боевой дух.

Как расшифровать - не знаю, но работало на все сто.

Об открытиях, которые переворачивают

Thu, 24 Sep 2009 21:47:58 GMT

Не далее как два дня назад из абсолютно надежного и проверенного источника узнал, что:

- настоящее ФИО Дмитрия Медведева - Давид Мендель.
- Путин тоже яурей, но только наполовину.
- заправляют всем жидо-масоны. Риальна! Жидо-масоны!
- согласно пророчеству Россию спасет монархия, и новый монарх будет из простых людей.
- жидо-масоны про пророчество знают, поэтому подсовывают нам неправильную монархию.
- ~~мы все умрем~~

С одной стороны, жаль людей, которые бросаются во все крайние. Это из области Малюты, самоотверженно привившего себе любовь к семечкам. С другой, совершенно пока не вижу хоть какого-нибудь грамотного и приятного лично мне русского лобби. Бандерлогам проще, им где тепло - там и кухня, это рефлекс.

Гойда! Байт и дело!

О бесконечно-некротичном

Sun, 20 Sep 2009 19:24:23 GMT

Последний отрывок. За эту неделю надо закончить, вылизать и благополучно забыть.
Не успею - обязуюсь посыпать голову табачным пеплом.

- Знаешь, почему он звал меня Шутником? – спросил я.

Петер покачал головой, отчего-то стараясь не глядеть на меня. Видимо, задумавшись, я теряю способность управлять своим лицом. Скверная привычка из числа тех, которыми набираешься, пока живешь в одиночестве.

- Это было в одной деревне где-то на западе. Небольшая такая французская деревенька, знаешь, из таких, обычных… У них вечно на изгородях еще растет жимолость. Глупейшее растение. А дома там красят в белые и синие цвета, тоже очень глупо выглядит. Не помню ее названия, помню только приставку Сен-. Во Франции так частенько называют села. Сен-Шамон, Сен-Флери... Что-то на «Сен». Мы выбили оттуда французский полк, выбили начисто, подчистую. Всю околицу разворошило ядрами, земля как на пашне… И там был этот запах рваной жимолости с привкусом пороха. Такой запах, как бывает весной – знаешь, как траву режут косами, пьянящий такой едкий сытный запах… Мы вошли в деревню почти без боя, все, кто мог держать оружие, скрылись в лесу. Я даже не видел там ни одного солдата, только пепел в непривычных мундирах. С нами были фойрмейстеры, а они редко церемонятся, знаешь ли. Не было даже раненых.

Петер все смотрел в тарелку, не пытаясь что-то сказать. Но оборвать себя на полуслове я не мог.

- Нас оставили в той деревеньке до конца лета. То ли мы были в чьем-то резерве, то ли кто-то где-то укреплял линию фронта, не знаю или не помню, но мне и тогда не было до того дела. Было главное – нас оставили в покое. Дали передышку. Каждая минута тишины на войне – это минута ожидания висельника, стоящего под петлей. Кусочек времени, который отведен твоему не до конца обожженному и перепачканному телу чтобы пошляться по твердой земле. Мы жили там неделю или две, прежде чем все стало становиться хуже. Французы, сбежавшие в лес, отсиделись, почистили от страха панталоны и начали делать вылазки. Сперва робкие, но с каждым разом все более беспокоящие. По нашим расчетам их там было сотни две, не меньше. Все обученные, с оружием. Они появлялись в сумерках, как тени, а исчезали всегда до рассвета. Это была их земля, они знали ее лучше, чем мы собственные седла, и они не тратили времени на то чтобы строиться во взводные колонны и маршировать под барабаны на наши пушки. Начали пропадать часовые, дозорные. Всегда по ночам, и почти всегда бесшумно. В цепи охранения на околице горели костры, но они обходили их или делали наскок там, где наших людей было меньше всего. Они хитрые бестии, эти французы… Выйдешь утром прогуляться на окраину и находишь двух-трех солдат, прибитых к ближайшей сосенке деревянными клиньями. Потроха вырезаны, глаз нет, а то и в рот что-то засунуто… Не буду портить аппетит.

Про аппетит можно было и не волноваться, Петер глядел в сторону и лицо у него было пустое, как поверхность озера в безветренный день.

- Они налетали небольшими отрядами, иногда стреляли, но чаще подбирались вплотную и выскакивали из-под земли. Если мы успевали заметить переполох в охранении, к нашему подходу там уже не оставалось ничего кроме трупов. В лучшем случае мы находили их просто так - в земле, со вспоротыми животами и перерезанными шеями. Про худший я уже говорил. Они не воевали нас, они методично вырезали заразу, захватившую часть их земли. Мы чувствовали их злость. Не подумай, в этом не было ничего магильерского, то было другое. Их злоба висела над нами как невидимая туча, которая не заслоняет солнца, но полнит душный воздух сполохами вроде искр. И искры эти жгли, готовясь вот-вот превратиться в самый настоящий пожар. Из деревеньки ночами уходили жители, шли в лес и тоже брали в руки оружие. Из других частей, расквартированных в соседних деревнях, нам докладывали о том же. Селяне, это глупое мясо войны, безмолвное, несмышленое, ленивое мясо, покорное как пасущийся скот, они тоже начали действовать. Тебе неинтересно?

Петер вздрогнул от обращенного к нему вопроса, но все же кивнул головой:

- Интересно.

- Это ответ на твой вчерашний вопрос. Будь готов к тому, что смертоед может ответить. В общем, лето выдалось до крайности жарким, чего таить. Мы пытались что-то делать, но нас было слишком мало, да и делать ничего толком мы не могли. Несколько раз пытались прочесывать лес, но ублюдки были слишком осторожны чтобы сидеть у нас под носом, они отходили далеко, дальше, чем мы могли двигаться сами, заводили нас в засады и топи. Именно там я научился так улыбаться, - я повернулся к нему левой стороной лица, хотя знал, что каждая линия моих рубцов известна Петеру как морщины на собственных ладонях, - Удар пехотной палицы с железными скобами. Наш лебенсмейстер говорил, что скорее поставил бы сто крон на то, что петух поднимется на Луну, чем на то, что ему удастся собрать мою голову в одно целое. Остальные гибли, калечились, зверели… Я слышал, в Индии так ловят тигров – роют глубокую яму, в дно которой втыкают острые колья, сверху маскируют ее и заманивают в нее тигров. Тигр падает, но обычно выживает, даже пронзенный в нескольких местах насквозь он слишком живуч чтобы позволить себя убить – и тогда охота превращается в изматывающую травлю. К тигру нельзя подойти, потому что неосторожно сунувшегося под лапу он одним ударом превратит в истекающую кровью лепешку. Его тычут копьями, кидают в него камни, со всех сторон сразу, бывает, что и несколько часов подряд. Тигр звереет от боли и ярости, рвет собственное тело в клочья, пытается дотянуться до обидчика, обычно до того времени, пока кто-нибудь ловкий не зайдет сзади и не добьет его сильным метким ударом. Я читал про такую охоту в венских журналах, быть может, они и врали, но мне так не показалось. У нас было что-то похожее, мне кажется. Этим тигром были мы – запертые в деревне, придавленные этой проклятой ненавистью, прущей со всех сторон, шипящей в воздухе, чернеющей в сумерках. Селяне помогали «лесным» как могли, давали провизию, оружие, проводников. Нас же они заводили в топи и засады, давали павшую от болезней скотину и воду с толченым стеклом. Они ненавидели нас, так сильно, что мне казалось, будто соломенные крыши в любой момент могут вспыхнуть от этой ненависти, столько в ней было жара. Мы начали вешать их, сперва по одному-двум в неделю, потом по пятерке за каждого погибшего имперского солдата. Но мы были тигром, размахивающим когтями в воздухе. И чем громче был рык, тем больше людей выжидало минуты для завершающего удара. Подкреплений не было, приказов тоже, пошел слух, что нас будут морить здесь до самой зимы. Исчезали дозорные, исчезали спящие в избах солдаты, исчезали ушедшие в лес и даже вышедшие на дорогу в сумерках. Время от времени французам удавалось вырезать сразу целые отряды, когда те шли на помывку к реке. В отместку фойрмейстеры обычно сжигали заживо пару десятков местных, но толку от этого не было никакого. Сполохи были все ближе и под конец мы целыми днями сидели взаперти, боясь высунуться даже на улицу. Мерзко, верно?

- Да, господин тоттмейстер.

- Ты не видел, не чувствовал!.. – я бесцельно сжал руку в кулак, понимая, что тщетно передать мальчишке, не вдыхавшему запах сгоревшего пороха, все то, что видел я, и что сохранилось в моей памяти лучше, чем багровые и бледные шрамы на моем лице, - Я помню это время, долгое и муторное, как приступ лихорадки. Мы посылали к ним мертвецов – я и мои товарищи – но от этого не было толку. Французов уже не пугали мертвецы с их зияющими ранами, а больше мы напугать их ничем не могли. Мы можем распоряжаться лишь тем, что смерть благосклонно оставила нам после своего пиршества, так повелось. Но однажды я нашел выход. И с тех пор меня в полку стали звать за глаза Шутником.

- Какой? – очень тихо спросил Петер. Он все-таки смотрел на меня, - Какой выход?

- Не помню, как это пришло мне в голову. Может, я был пьян, хоть и врядли, еще месяц после памятного удара моя голова трещала как головешка в печи. Так что был в своем уме, насколько это позволительно смертоеду, - я негромко рассмеялся, - Я поднял человек десять из числа «лесных», их трупы по обыкновению насаживали на колья ради, как говорил господин хауптман, поучительного примера с целью надлежащего отношения. Они все были в мундирах, старых, висящих лохмотьями. Большую часть прилично порубили в схватке, такие мертвецы не годятся толком даже для рукопашной. Я дождался ночи и отправил их в лес. Ночь была лунная, как сейчас помню, луна была похожа на огромный постный блин без масла, застывший посреди неба. Мои мертвецы промаршировали до опушки, потом разбились на пары и принялись танцевать. Дикое зрелище, признаться. В полной тишине, освещенные лишь луной, они беззвучно кружились в танце, ведя друг друга, изысканно и элегантно, как на балу. Они танцевали кадриль, полонез и все, что я мог припомнить, а я не большой знаток по части нынешних танцев… Безумный танец мертвецов в ночном лесу, от которого у случайных зрителей от ужаса замерзали глаза. Из рассеченных животов вываливались внутренности, но никто этого не замечал, два десятка ног слаженно выполняли па, точно под ногами у них был не гнилостный мох, залитый несвежей кровью, а вощеный паркет бального зала. Они танцевали без усталости, не сбиваясь с ритма, не замечая ничего вокруг. Это было похоже на механический орган, играющий без помощи человека – много сложных движений, но ни в одном из них нет человеческого прикосновения. Гладко, бездушно и слаженно. Дьявольский это был танец, малыш. Мертвецы танцевали полночи напролет, а потом я свалился с ног сам, чуть не доведя свою голову до настоящей горячки. Мозги мои после ранения еще были не в форме, и это усилие чуть их не убило. Два или три дня я провалялся в койке, меня жутко рвало, я был слаб как умирающий от старости кот под забором. Но когда товарищи наконец привели меня в чувство, выяснилось, что на некоторых танец мертвецов сказался еще хуже. Нападения с той ночи не полностью прекратились, но утратили ярость совершенно. Французы уже без охоты направлялись в сторону деревни и не спешили лезть в драку. Возможно, кроме злости у них появилось еще что-то. Возможно, они представляли самих себя – с черными провалами вместо глаз, с торчащими из-под кожи костями, танцующих в полной тишине при лунном свете… Это был тот самый поучительный пример, которого мы добивались месяца три. Господин оберст, услышав о проявленной мной смекалке, распорядился произвести меня в обер-тоттмейстеры второй категории, однако рекомендовал в дальнейшем не использовать этот прием без нужды. Он тоже был человеком с воображением. А в нашем полку с тех у меня появилась кличка Шутник, хотя время от времени меня называли и Танцмейстером. Думаю, «Шутник» просто удобнее и короче.

О техническом

Tue, 08 Sep 2009 20:18:34 GMT

graphik в очередной раз меня выручил, подогнав винчестер взамен утраченного в борьбе со стихией, диска с кашерной Виндой и пива. За что я ему чертовски благодарен.

Видимо, я останусь с вами еще на некоторое время.

О спонтанно-постановочном

Sat, 05 Sep 2009 10:01:01 GMT

Как поется в какой-то песне,

Мы мирные люди и все такое
Но наш бронепоезд чото там где-то там...

А, не помню.

О некротичном четверге

Thu, 03 Sep 2009 20:26:09 GMT

...и до сих пор обидно, что я наступил на горло собственной песне. Потому что собирался не использовать слово "некромант" ни единого раза. Впрочем, это все ранняя бетта, авось и выкручусь.

- Там, - сказал Петер, внезапно остановившись, - Видите?
- А? Что такое?
- Кто-то впереди.
- И что же? Ночные прохожие не редкость тут, - сказал я фальшиво-равнодушным голосом.
- Он… не похож на прохожего, - сказал Петер осторожно, его прищуренные глаза уставились куда-то в темноту, - Я…
- Если тебе страшно, достань оружие.
Он помотал головой.
- Нет.
- Тогда не паникуй. Пошли. Мы в большей безопасности, чем если сидели бы за каменной стеной, можешь мне поверить.

У мальчишки должно было быть острое зрение, лишь когда мы прошли еще шагов двадцать, я понял, что он имеет в виду. Кто-то был впереди нас, в чернильном киселе ночной улицы угадывалась тень, сперва казавшаяся частью переплетения других теней, но с каждым шагом обретавшая контраст. Не с каждым нашим шагом, отметил я про себя, с каждым своим шагом.

- Может, это кто-то из ребят Макса, - сказал я вслух, то ли чтоб успокоить Петера, то ли подбодрить самого себя, - При всей их сноровке они все же не невидимки.
Кажется, он меня вообще не услышал, продолжал смотреть в темноту. Тень приближалась и теперь было отчетливо видно, что она не имеет никакого отношения к холодному ночному камню, кем бы она не была, это не было похоже на порождение Альтштадта. У этой тени словно была собственная глубина и собственный цвет, если цвет, конечно, позволено иметь теням.
- Идет навстречу, - сказал Петер.
- И отлично. Не сбавляй шага.

Я уже видел ее очертания, только с приближением начавшие складываться в подобие человеческой фигуры. Так из куска камня под рукой скульптора постепенно проступают человеческие контуры, поначалу зыбкие и неуверенные, но обретающие резкость линий с каждой минутой. Но кто бы ни шел нам навстречу, рассеянного света ближайшего фонаря оказалось достаточно чтобы утверждать – он вышел из-под руки очень странного скульптора. Его походка была неуклюжей и дерганной, точно странный полуночный прохожий пытался подпрыгивать на каждом шагу на одной ноге, но другая его нога была прикована к земле тяжелым грузом. Он был скособочен на сторону, как ярморочный урод, отчего одна рука при ходьбе почти касалась земли, другая же была нелепо задрана и болталась как переломанное птичье крыло на ветру. Что-то до нелепости птичье было и в его манере дергать головой. Что-то похожее я видел у тех, кто подвергся на войне тяжелой контузии. Их движения были отчасти сходны, но никогда мне не приходилось видеть столь отвратительного, но в то же время и сходного с человеком существа.

- Что это? – прошептал Петер, останавливаясь. Если недавно он еще вглядывался в темноту и глаза его были прищурены, то теперь они оказались широко распахнуты.
- Не знаю. Но, кажется, придется проверить, хотим мы того или нет. Стой. Ты слышишь это?

Мне показалось, что жуткое существо, неспешно приближающееся к нам с нечеловечески механической грацией, издает какие-то звуки. Сперва это было похоже на завывания, но когда расстояние уменьшилось, в нем точно стали проступать неразборчивые пока, но отличимые друг от друга звуки…

- Он что-то говорит!
Петер попытался попятиться, но я поймал его за плечо.
- Брось. Ты не выглядел трусом прежде.
- Я не боюсь! – вспылил он.

Я и сам это видел. Мальчишка не боялся, но по скованности его движений, по окоченевшему точно в судороге рту было понятно, что внутри у него поселилось нечто такое, что не имеет отношения к страху. Скорее, какой-то первобытный, дурманящий и подламывающий ноги паралич, какой бывает, если увидеть нечто настолько жуткое, что самый страшный страх оказывается не опаснее горсти углей. Так ведут себя люди, которые видят, что на них падает небо.

Сам я страха не испытывал, и не потому, что ночные улицы давно стали моими постоянными спутниками. В движениях незнакомца, в этих отвратительных кривляниях, более похожих на пародию, было что-то мне знакомое. Так узнают не в лицо, так узнают несколько нот в пьесе. Щекотка прошлого, похожая на прикосновение кошачьих усов.
Он был совсем близко, я слышал его неразборчивое бормотание, бормотание дикого свойства, поскольку совершенно не напоминало человеческую речь, лишь ее подобие, в котором все звуки смешаны и вывернуты наизнанку – как и ноги загадочного господина…
А потом я почувствовал запах и все встало на свои места.

Петер вздрогнул:
- Почему вы смеетесь?
Он все еще ничего не понимал. И неудивительно.
- Смеюсь над собой, - ответил я почти искренне, - Над старым смертоедом, которого пора гнать метлой с должности имперского тоттмейстера и который превращается в законченного невротика. Пошли, что-то покажу. Не бойся. Если разобраться, бояться тут уже совершенно нечего.

Все еще одревеневший, но покорный моему уверенному голосу, Петер зашагал вслед за мной. Если господин тоттмейстер не боится, может все не так и плохо?..
Это был человек. Когда-то он был одет весьма прилично, теперь же его одежда висела желтоватыми лохмотьями, не скрывающими отливающую серым кожу. Он брел, слепо уставившись в землю перед собой глазами, в которых было не больше мысли или чувства, чем в двух отверстиях, выдавленных в снегу пальцем. Он ковылял с грацией сломанной куклы, чьи пружины съела ржавчина, а суставы забились паутиной и пылью. Он дергал головой, как контуженный, она подскакивала на каждом шагу, точно позвоночник уже не удерживал ее. Нелепое существо, идущее по ночному городу, выбравшееся на закате чудовище, обязанное сгинуть с рассветом чтобы не смущать честных горожан. От него несло мочой, запахом разложения и еще каким-то смрадом, чью природу я не хотел знать. Подойдя почти вплотную, эта скверно слепленная пародия на человека неловко повернула и продолжила свой путь мимо нас.

- Мертв. Я должен был разобрать это еще до того, как ты его увидел. Верно, теряю чутье.
- Ходячий покойник?
Я кивнул.
- Ночной глашатай. У нас таких называют уличными артистами. Тихо, слышишь?..
Рот мертвеца в этот момент действительно открылся.
- Я, Хельм... Маан… вого числа сего меся… повинен в смерти супруги своей, Гер… ка ее, лишенного мно… говором суда… к бесчестью своему вы…
Слова сыпались из него как мучные черви из разложившейся печени. Смысл некоторых можно было понять, но большинство являло собой дикую мешанину, в которой скрип челюстей заглушал и без того нечеткие рыкающие звуки. К счастью, я относительно помнил стандартную формулу ночных глашатаев, поэтому перевел Петеру:
- Его зовут Хельмут Маан, он был попечителем альтштадской девятой гимназии и убил свою жену и ее любовника. Кажется, это было недели две назад, как видишь его легкие и связки слишком тронуты некрозом чтобы можно было распознать с уверенностью… Я слышал о нем, но думал, что его хватит на неделю, забавная встреча. Кто бы из тоттмейстеров не поднимал его, поработал он на славу.
- Я читал о нем в газетах, - пробормотал Петер, косясь вслед бывшему попечителю гимназии, - Почему ночью?
- Видишь ли, тоттмейстер, получая приказ после палача, имеет указание не удерживать плоть приговоренного от тления. Или, точнее, замедлить, но не прекратить процесс разложения в теле. Несколько дней поднятый мертвец ходит днем, рассказывая всем историю своего преступления и являя таким образом назидание для прочих преступников. Однако вскоре он начинает жутко смердеть… Ты ведь чувствуешь, да?
- Еще как.
- Тогда его обычно умертвляют окончательно и хоронят где-нибудь за городом… Что? Нет, просто церковь отказывается хоронить на освещенной земле тех, кто был живым мертвецом, это старое… Так вот, если преступление, совершенное человеком, настолько сильно, что этого мало, а тело его уже являет собой неудобство для горожан, вторую часть своего посмертного приговора несчастный отбывает по ночам. Меньше жалоб от жителей.
Петер несколько раз быстро моргнул, точно стараясь прогнать из глаз какой-то морок.
- Я слышал о таких, - сказал он, помедлив, - Но не видел. А почему он так ходит?
- О, тоттмейстер здесь не при чем. Видишь, как гнутся у него ноги?.. При жизни их выламывали из суставов. Может, и кости дробили… Сейчас эта традиция уже отмирает, редко встретишь. Чаще всего просто вешают… Еще, кажется, подрезали ребра, торс неестественно наклонен… Эй, ты что?
Но он уже распрямился.
- Я в порядке.

Об имеющем место быть

Mon, 24 Aug 2009 16:08:01 GMT

Пью коньячнейший спирт с виноградом и читаю сказочнейший "Суер-Выер".

Кроссовки и штанга сиротливо ждут в углу, некроманты укоризненно молчат.

Еще один просто хороший вечер.

О фрагментарно-некротичном

Sun, 23 Aug 2009 21:31:04 GMT

Дело как бы потихоньку как бы движется.

Куски приходится выкладывать с осторожностью чтобы избежать спойлеров, поэтому они и носят такой фрагментарный характер - как правило, это флеш-беки и отрывки диалогов, которые не относятся к основной сюжетной линии. Однако при всей сложности и затянутости этой самой линии (писать детектив в альтернативной истории, да еще и с фактически фэнтэзи - бр-р-рр!..) писалось все в основном как раз ради таких вот фрагментов.

- Почему он зовет вас Шутником? – вдруг спросил Петер.

Я чуть не споткнулся.

- Что?
- Он так называет вас. Шутник.
- Ах, Шутник… Старая солдатская кличка. Еще с тех времен, когда мы со стариной Максом громили французов. У многих тогда были клички. Глупейшая вещь, появляются из ничего и цепляются как репей. Однако некоторые держатся недолго, а другие прилипают до конца жизни.
- А какая у него была?
- У него? – я улыбнулся, зная, что идущий позади Петер не увидит этой странной улыбки, - Кабан.
- Из-за того, что он толстый?
- А? Да, в некотором роде. Он человек в теле, как видел… Глупейшая привычка.
- Ясно.

Мы шли в молчании некоторое время. Трудно разбить на секунды промежутки между огнями фонарей. Город спал. Я ощущал холодное дыхание его каменных легких собственной кожей. И ощущал что-то подобное шуму бегущей по невидимым жилам крови, какой-то подземный гул, рождаемый каждым шагом. Город спал и ему ни к чему были две крошечные точки, ползущие от одного огня к другому.

- У одного из наших была кличка Судья. Нет, он не был судьей, человек, родившийся с задатками некроманта, не имеет права принимать какую-либо должность кроме тоттмейстерской. И отец его не был судьей. Но его так звали в нашем полку все время. Пока его не насадили на французский штык возле одной глупой и далекой реки… Я даже не помню, как его звали на самом деле, мы все называли его так – Судья. Смешная привычка. У тоттмейстеров вечно кличка приходится не к месту, кто дал, почему – не разберешь…
- Он любил справедливость?
- Он-то? Это была война, малыш. Когда много людей собираются в одном месте для того чтобы часть из них стала кормом для червей, а оставшиеся имели повод играть красивые марши. И это неподходящее место чтобы размышлять о справедливости. Там… - я передернул плечами, сам поймав себя на этом отвратительном жесте, - там все иначе. Ты остался жив – уже справедливо. Всадил пику в живот человека, который не успел до тебя дотянуться – справедливо. Нет, там не нужны такие судьи.
- Не понимаю.
- А он понимал. Этот Судья, он просто был большим поклонником мензуры. Знаешь, что такое мензура? Впрочем, конечно знаешь. Сам не участвовал?
Молчание за спиной. Видимо, он просто покачал головой, не удосужив себя ответом.

- Веселая штука. Хотя ты лицеист, рановато… Так обычно развлекаются студенты – всякие битвы между студенческими корпорациями, защита чести… Говорят, развивает удар и сноровку. Я в университете не учился, а Судья успел год или два, прежде чем его забрали в тоттмейстерское училище. Представляешь, жил лет двадцать, сам не зная, что он скрытый магильер. Я слышал, и узнал он об этом неожиданно – когда в сердцах треснул по столу кулаком в трактире, после чего хозяина укусил жареный петух. Вранье, наверно, кто жарит петуха с головой?.. Оказался талантливым парнем, хоть учиться начал позже всех нас, хватал быстро. Не первый в полку, понятно, да все же. Но студентом остался даже когда получил шеврон «Фридхофа». В карты мог играть три ночи напролет, если пить начинал, так пропадал начисто, все такое… Студенты – народ вольный, иногда и чересчур. Помимо студенческих игр и словечек принес он нам и мензуру. Среди нас она, конечно, не прижилась – ребячество, глупость, что толку махать куцей рапирой, когда завтра французская пуля может снести тебе половину головы? Да и ходить со шрамами на лице тогда среди нас считалось неприличным. Ты слушаешь?
- Да.
- Но он все не сдавался. Однажды просыпаюсь, слышу сквозь сон как будто бы лязг какой-то. Металл по металлу. Тревоги не слышно, пушки молчат, а лязг – как будто полк улан в штыки пошел. Обычно-то в штыковую шума изрядно – кричат там, выстрелы… Выхожу и вижу двух мертвецов, стоящих как заправские дуэлянты. На телах остатки французских мундиров, значит, из свежих мертвецов, в руках кацбальгеры… А рядом стоит Судья и посмеивается, глядя на наши лица. Устроил он таки мензуру, порадовал однополчан… Французы полосуют друг друга как заведенные, а он ими вертит как кукловод на ярмарке. Дуэлировать на легких рапирах – еще понятно, крови прилично, но всерьез кого-то заколоть не просто, а тут –кацбальгеры… Каждым махом по ломтю срезает.
Я немного повернул голову и увидел, как Петер поморщился. Не искренне, когда отвращение всплывает в глазах подобно клочьям бурых водорослей, просто скривил губы.
- В общем, порубили друг друга начисто, как капусту. Денщику убирать пришлось, ведрами. Но с тех пор мензура у нас в полку как-то прижилась. Не настоящая, конечно, а так, кукольная. Проводить обычно брался сам Судья, со времен своей выходки он у нас стал как бы первым по этой части. Находили пару мертвецов в таком состоянии чтоб оружие держать могли, каждый себе отбирал по вкусу, потом Судья подавал знак – и они сходились. Два тоттмейстера, два мертвеца, один Судья. Бой шел до тех пор, пока один из дуэлянтов мог двигаться. Я видел обычные дуэли, серьезные, не чета мензуре, да и сам в молодости несколько раз участвовал, впечатление от них остается тяжелое. Свист стали, чей-то хрип, треск ткани и кто-то падает в пыль. Бой – лишь несколько быстрых росчерков, которые подчас не успевает даже поймать глаз. Здесь же дуэль могла продолжаться и до получасу, смотреть на нее можно было долго. Мертвецы не уставали, не просили пощады, не теряли сознания от потери крови. У них не было и секундантов. Они просто дрались, рубили друг друга на части, пока мы делали ставки. Дошло до того, что у доброй половины тоттмейстеров из нашего полка был собственный боец, тщательно подобранный, выдрессированный и готовый к бою. За ними ухаживали как за любимыми лошадьми, ходили они все больше не в обрывках мундиров, а в новенькой форме, снятой денщиками со свежих мертвецов. Французы тогда перли на наши редуты едва ли не каждый день, но их окатывали из пушек и они спешили смыться, оставив нам очередное пополнение для развлечений. Ребята даже жаловались, мол, все поле во французах, а ни одного целого – то половину ядром оторвало, то рук не хватает…
- А Судья?
- Погоди про Судью. В общем, развлекались мы так пару месяцев к ряду. Забава стала пользоваться неизменным успехом, тем более что итог поединка зачастую был никому неизвестен. Мало просто поднять мертвеца и вложить ему в руку оружие, надо заставить его двигаться, быстро, ловко, четко… Я знал тоттмейстеров, которые считались наихудшими в полку, но стоило им поднять своего дуэлянта, как тот превращался в сущий кошмар, лезвие в руках двигалось быстрее мухи, а каждый удар был сильнее медвежьего. Такие тоттмейстеры зарабатывали неплохо, сотни две-три крон в месяц помимо жалованья перепадало, так что дело еще и приносило заметный доход. Судья по традиции наблюдал за поединками и в случае чего объявлял победителя, такая уж ему осталась роль. Впрочем, он был этим очень доволен и ролью этой даже гордился.
- А вы? – спросил Петер тихо.
- Я не участвовал. Мне и тогда это казалось баловством. Можно поднять мертвеца и бросить его с оружием в руках на вчерашних товарищей чтобы он, воюя против тебя при жизни, послужил тебе же после смерти. В этом работа тоттмейстера. Но устраивать потеху, уродуя мертвых без всякой пользы – это не для меня. Да, я и тогда был слишком скучным и немного занудным чтобы разделять подобные увлечения вроде этой мензуры мертвецов, как ее у нас называли. А закончилось все в один час. Наш полк прибыл инспектировать господин генералоберарцт из штаба. Стояли мы практически на передовой, так что проверка вышла внезапная, без предупреждения. И вот, прибывает генералоберарцт… - я опять повернулся, посмотреть, слушает ли Петер, но тот глядел лишь себе под ноги, - и не успевает его свита прискакать к штабу, как слышит страшный лязг где-то неподалеку. Лязг кацбальгеров сложно с чем-то спутать, а уж тут, где французов, кажется, можно руку протянуть чтоб пощупать… Первое, что пришло в голову господину генералоберарцту – нападение на штаб. Время было раннее, французы могли на рассвете подобраться к нашим позициям и внезапным ударом, прежде чем сыграла бы артиллерия, занять редуты. Если бы свита повернула назад, все можно было бы уладить, да только господин генеральоберарцт, ветеран всех войн Империи на своем веку, вдруг исполнился решимости внезапным кавалерийским наскоком нанести разящий удар во фланг французам, рассеять их и не дать занять позиции. В штабе давно поговаривали, что перенесенные господином генералоберарцтом ранения, особенно те из них, что пришлись на голову, не сказались благосклонно на его способностях принимать тактические решения, но такого поворота мало кто ждал. Старик заорал «Vorwärts!» и первым тронул лошадь на неприятеля, свите ничего не оставалось делать, как следовать за ним в этой импровизированной атаке.
Вынырнув из подлеска, они обнаружили примерно то, что и ожидали – с полсотни вооруженных французов вперемешку с синими мундирами тоттмейстеров. Звон оружия, крики и общее столпотворение были восприняты ими как самая настоящая битва, в которой подданных Его Императорского Величества уже разбили и взяли в окружение. Среди них не оказалось достаточно зоркого или достаточно сообразительного человека, который бы удивился тому, что мундиры на французах новенькие, штопанные, иные даже фантазийные, а из оружия лишь кацбальгеры, палаши да чеканы. И они пошли в атаку.

Петер издал смешок, но мне не показалось, что ему смешно. Возможно, это был судорожный выдох, искаженный плотно сжатыми губами.

- И началась кутерьма. Тоттмейстеры были увлечены поединком, они не сразу заметили всадников, несущихся на них из-за деревьев, а когда заметили, воцарилась натуральная паника. Никому бы не пришло в голову, что это генералоберарцт и его люди отважно устремились в атаку на превосходящие силы противника. И мундиры рассмотреть тоже мало кто успел. Сделали первое и самое естественное из того, что умели. И вчерашние мертвецы-дуэлянты, подхватив свое далеко не дуэльное оружие, бросились в контр-атаку на, как мы думали, французских драгун, подобравшихся с тыла. Господин генералоберарцт узрел перед собой то, что и ожидал – устремившиеся к нему орды французов, выхватил пистолеты и, покраснев лицом, бросился в самую гущу схватки. К нашему всеобщему счастью схватка продолжалась недолго. Видимо, слишком быстро заметили, что проклятья на одинаковом языке доносятся с обеих сторон поля боя. Однако, поскольку обе стороны сражались в полную силы, полагая, что перед ними враг, некоторые потери все же были. Так, свиту безвозвратно покинуло трое или четверо штабных офицеров, один из тоттмейстеров был затоптан лошадьми, а господин генералоберарцт едва не лишился руки, потерь же среди мертвецов не считали – ни тогда, ни после. Конечно, был грандиозный скандал. Дело запахло трибуналом, ведь были погибшие, причем штабные. Мы со своей стороны попытались представить случившееся как отработку совместных маневров с мертвецами, но в штабе, где уже успели прослышать о новом увлечение мензурой среди тоттмейстеров, объяснения выслушали явно прохладно.

Я замолчал, обдумывая слова, Петеру, чтобы нарушить неловкую тишину, пришлось спросить:

- Вас наказали?
- Да, но не так сильно, как предполагалось. Зачинщиков мы не выдали, а выходку старого дурака в штабе признали не самой удачной. Так что «Фридхоф» отделался несколькими показательными понижениями офицеров и ссылкой поближе к тем местам, где было не в пример жарче. Там у нас уже не было свободного времени чтобы предаваться студенческим развлечениям.
- А Судья? – напомнил он.
- Судья погиб недели через две. Его насадили на штык, как молочного поросенка, какой-то фламандец-кирасир. Мы вытащили его из-под огня, но было видно, что он долго не проживет, даже лебенсмейстеры качали головами. Смерть нашла его только через несколько часов. Судья умирал под лязг рукопашной и последними звуками, которые он слышал, была любимая им музыка сшибающейся стали. После его смерти мензура мертвецов среди нас уж больше не возрождалась, хотя иногда то один, то другой пробовали вернуть былую забаву. Но то ли время было уже не то, то ли слишком дорога стала собственная голова, то ли почивший Судья вносил что-то свое в эту нелепую игру, что-то, что после его смерти пропало… Так или иначе, эта традиция умерла, так толком и не созрев. Впрочем, я говорил о кличках…

О мимолетно-пиратском

Mon, 17 Aug 2009 17:08:53 GMT

Второй вечер игры - картинок уже побольше, было время ловить кадр и щелкать.
Кое-что прояснилось, но учиться еще очень и очень многому.

Афинский рынок, где торгуют все и всем - от миролюбивых дровосеков до пришедших из дальних морей с добычей корсаров.

Реестр местных кланов. Я вот чо думаю - если "Флебустьеры" с "Визонтией" сцепятся - кто кого сборет?..

Моя старенькая лоханка держит курс на Бейрут. Вполне культурный и милый город, кстати, в отличии от какой-нибудь Александрии, где совершенно дикие нравы!

Как известно, олень - это не только ценный мех, но и две-три сотни легко усвояемой экспы.

Шторм - это очень, очень плохо. Невредимым из него не выйдешь, как минимум паруса порвет изрядно.

Как вы судно назовете, так оно и... Называть его как-нибудь вроде «Адмирал граф Шпее» мне показалось не с руки.

Экзотические наряды туземных женщин позади. Родина зовет - не до того.

Помимо человеков попадаются и такого рода чупакабры. Еще я видел собственными глазами в Средиземном море ручную акулу, хотя рома в тот день вовсе не пил!

Тернистою тропою феминизации.

Sun, 16 Aug 2009 20:00:16 GMT

Столкнувшись с некоторым количеством лишнего времени, решил посмотреть, во что сейчас модно играть в этих ваших интернетах. Линейку мы уже как бы проходили, положенную группу инвалидности в личное дело вписали, в "RF" бегали, в "PW" тоже честно года пол отпахали. Перспективы какие-то туманные - за "Warhammer online" странные басурмане просят каких-то денег, "Айон" где-то на горизонте и то смутно - в общем, не попривередичаешь.

Поэтому с горя поставил "Пиратов онлайн".

Знойная пиратская девушка по месту прописки, Александрия.

Романтические забеги по ночной пустыне - шанс схватить не только простуду, но и некоторое количество денег.

Сам город. Нет того блеска, как где-нибудь в Афинах, зато все необходимое под рукой.

Экран глобальных путешествий - долгожданная земля на горизонте.

Минусы: Графика. Мне сойдет, но кому-то может и не понравиться. Для наших дней можно лучше. Можно и сильно лучше.
Кривая локализация - ошибки, идиотская речь аборигенов, кнопки, куда вмещается по три-четыре буквы русского слова и прочие сопутствующие радости.
Немного мутная система раскачки, да что раскачка - я пока толком даже с магазинами не разобрался. Местный колорит, так сказать.

Плюсы: Много скиллов, которые надо раскачивать (превед, "РФ"!), что вносит некоторое разнообразие в утомляющий геноцыд.
Две полноценные составляющие - геноцыд на суше и геноцыд на море. Геноцыдить на суше достаточно привычно, на море же это больше похоже на "Корсаров" - втыкаем в любимое корыто пушечки, штопаем паруса, закупаем провиант для команды и кричим "Полундра!", поднимая все паруса.
Богатая социальная система. Я пока в ней не разбирался, но уже удивлен количеством навешанных на аборигенов всевозможных званий, регалий и чинов. Я пока "просталюдин", что тоже звучит немного гордо.
Финансовая жизнь тоже поразнообразнее привычной - зарабатывание денег не сводится к заготовке трупов в промышленных объемах - можно и шваброй в трактире поработать и рыбку половить, и вообще...
Стиль. По большому счету только он пока меня удерживает. Потому что загорелые девушки в пиратских шапках и арабских одеяниях с обнаженными пистолетами под тропическим солнцем - это хорошо.

О репрессивно-кулинарном

Mon, 03 Aug 2009 16:14:22 GMT

Поскольку фотографировать я не умею вовсе, а готовлю достаточно плохо и редко, возможность помучать френдов исчадиями своих кухонных экспериментов я не упускаю никогда. Ну, кто не успел убежать, я не виноват -

Самая нужная штука - это картошка. То есть не вообще, а конкретно здесь. Так как и дураку понятно, что без картошки картопляников не сделаешь, а если и сделаешь, то это будут не картопляники, а черт знает что. Картошки лучше запасти побольше, потому что картофельный парадокс при изготовлении этого блюда проявляется во всей силе - каждый раз кажется, что картошки целая куча и каждый раз убеждаешься, что к этой куче стоило бы присовокупить еще хоть немножко...

Картошка варится. Это достаточно скучный процесс, не требующий творческого участия. Лучше даже немножко переварить чтоб она стала мягкая и рассыпчатая. Потому что из нее мы в дальнейшем получим следующий продукт:

Да-да, это обычное пюре. Кусочек сливочного масла, размешать, хорошенько потолочь... Молока и прочего не надо. А может и надо, но я не кладу. Мои картопляники, как хочу - так и готовлю.

В блюдах я весьма ценю модульность. То есть такой простор в рецептуре, который позволяет внести что-то свое или даже что-то изрядно изменить. Остается, так сказать, свобода для маневра. Этим отличаются почти все блюда, которые я готовлю - в ход идут любые продукты, к своему несчастью оказавшиеся под рукой.

Лук. Жаренный лук вообще неплохая штука, а в картопляниках это еще и важная гастрономическая составляющая. Нет, можно, конечно, и без него - но тогда я решительно умываю руки и снимаю с себя ответственность за вашу судьбу.

В этот раз я приготовил три типа начинки:
1. Обжаренный фарш с обжаренным же луком.
2. Свинные шкварки все с тем же луком.
3. Вареные яйца с сыром и зеленью.

Еще, помню, отлично идут грибы, но грибов тут как-то в доме не случилось, выживал как умел. В предыдущий раз делал с брынзой и зеленью, получилось крайне прельстиво. Ну, в общем поняли, выбор начинки - на свой вкус и бюджет.

В пюре добавляем некоторое количество яиц (обычно 2-3 - по объему картошки) и муку, после чего начинаем все это бодро перемешивать. Количество муки опять же не регламентировано, она засыпается до тех пор, пока новоявленное тесто не перестанет страстно липнуть к вашим рукам и станет достаточно плотным чтоб с помощью него можно было заниматься декоративной лепкой. Кстати, липнуть немного оно будет все равно, так что в процессе лепки придется смачивать руки или присыпать мукой.

Лепка весьма проста - берем полный кулак теста, выдавливаем в нем углубление, фаршируем чем придется и аккуратно формируем нечто вроде котлеты. Форма неважна, но котлетный тип все же удобнее при жарке.

Готовый продукт посыпается сухарями и водворяется на сковородку. Жарится все это дело быстро, но требует звериных инстинктов и ястребиного глаза - минута опоздания черевата радикальным изменением цвета с румяно-аппетитного на радикально черный.

Жрать опять же можно с чем хочется - использовать как основное блюдо или уничтожать вместо хлеба и закусок. Вне зависимости от начинки картопляники весьма сытны - по крайней мере мне пока не удавалось засунуть в себя больше, чем пять штук. Употреблять горячими, рекомендуется - со сметаной, куда предварительно нарезан укроп и всякая прочая зелень.

О полезном

Sun, 02 Aug 2009 20:29:23 GMT

Хозяйке на заметку - если вы хотите закусить разведенный спирт, а еды в доме нет, попробуйте мелко нарубленный белый лук в майонезе, пересыпанный укропом.

О давно найденном

Thu, 30 Jul 2009 18:13:05 GMT

Пару месяцев назад, помогая бабушке разбирать старые завалы, обнаружил отакэ:

И немедленно всплакнул. Девяносто третий год, общее качество статей - непереводимая смесь психоделиков, технического спирта и еще чего-то нераспознаваемого. Конкретно в этой статье, не считая общего градуса известно чего, порадовал боец, "державший на коленях крупнокалиберный пулемет". Текст приводить не буду - сканер не кушает, а руками набирать чересчур долго.

О некротично-фрагментарном

Thu, 30 Jul 2009 09:58:29 GMT

На груди Данцига висел серебряный шнур обер-тоттмейстера первой категории, хотя по сроку ему давно пора было получить третью. Этому была причина, которую сам Данциг предпочитал не вспоминать, по крайней мере пребывая трезвым.

История была занятная, в свое время о ней судачили полгорода. Случилась она лет шесть назад, когда «Фридхоф» только расквартировали после войны в Альтштадте и Данциг, тогда еще подтянутый, без седины в усах, был приписан к полицайпрезидиуму на должность оперативного городского тодверхорера – так, кажется, принято было называть человека, выполняющего рутинную работу по допросу мертвецов. Я иногда видел его, впрочем, не очень часто – мы работали на соседних участках и встречи наши, как правило, были случайны. Убийства были редки в Альтштадте, но и без них хватало работы, Данциг допрашивал трупы вскрывших вены от неразделенной любви гимназисток, тела стариков, чья смерть прошла никем незамеченной, раздавленных рухнувшей стеной каменщиков и даже крохотные тельца детей, которые при жизни не умели разговаривать. Обер-тоттмейстер второй категории Рихард Данциг с каждым умел найти общий язык. Среди жандармов он считался отличным специалистом, водил со многими из них дружбу, что обычно для тоттмейстера не свойственно, пользовался уважением среди прочих магильеров.

Сгубила его шутка, которая пришлась, как это часто говорят, не к месту и не ко времени. Данциг всегда был серьезен, пожалуй даже чересчур, острот от него мы практически не слышали, но именно неуместная шутка послужила причиной его незавидной судьбы.

Было это, кажется, два года назад, то ли летом, то ли осенью. Данцига вызвали на допрос тела какой-то старушки-лавочницы, скончавшейся в ночь перед этим. Смерть была хорошая, «чистая», как говорят промеж тоттмейстерами, судя по всему, умерла во сне, возраст и здоровье вполне это допускали, так что присутствие Данцига носило практически формальный характер. Все бы закончилось быстро и без лишних жертв - если бы Данциг был трезв. На его беду, всю ночь перед этим он отмечал что-то с сослуживцами и, не успев толком придти в себя, был вызван на рассвете люфтмейстером. Данцига никто бы не назвал пьяницей, однако вино было его слабостью, причем слабостью, которой он иногда давал волю.

Прибыв на место, он обнаружил все, что прилагается в таких случаях к телу – жандармов и десяток рыдающих родственников. Даже будучи нетрезв, Данциг сохранил свое умение в полной мере – подняв старушку, он быстро выяснил причину смерти, которая оказалась для него неожиданна. Это было отравление, то ли мышьяком, то ли чем-то еще, причем – память ее была не повреждена и читалась как открытая книга – Данциг выяснил, что отраву подсыпал скорее всего ее зять. Именно он в последний раз предложил ей кружку чая и именно он невзначай проведал ее среди ночи. Владей Данциг собой в полной мере, дело закончилось бы так, как обычно заканчиваются такого рода дела – зять в тот же день оказался бы в кандалах. Но хмель подсказал ему чудную штуку, которую Данциг не промедлил совершить. Как он впоследствии рассказывал, в тот момент этот фокус показался ему жутко остроумным, да он и знать не мог о последствиях.

Как бы то ни было, Данциг внезапно изменился в лице, приложил ухо к давно окоченевшей груди и воскликнул: «Да ведь она жива!». Тело к тому моменту было холодно как камень и местами покрыто свежими трупными пятнами, но такого рода шутки от тоттмейстера не ожидали и дом наполнился удивленными и радостными криками родственников. Больше всех рад был зять, но радость его была странного свойства: руки его подрагивали, а лицо сильно вспотело. Данциг не остановился на этом. Внезапно закряхтев, старушка стала приподниматься. Она открыла мутные глаза, которые уже ничего не видели, и вдруг посмотрела на зятя. Тронутые синевой губы разошлись. «Это ты! – закричала она хрипло, указывая на белого, как глина, зятя скрюченным пальцем, - Ты убил меня!..». Шутка закончилась внезапно – у того не выдержало сердце.

На следующий день об этом знал уже весь город. Поздно протрезвевший Данциг, проклиная свою шутку, получил заслуженное наказание сразу по двум ведомствам – господин оберст-тоттмейстер, глава Ордена, приказал вернуть ему звание тоттмейстера первого порядка и в дальнейшем иного звания не давать даже несмотря на беспорочную службу, а господин полицай-гауптман Виктор фон Хаккль перевел его из тодверхореров в мертвецкую – допрашивать полусгнившие и мумифицированные трупы, которые стаскивали со всех концов города.

С тех пор Данциг осунулся, утратил былую осанку, но приобрел две черты – умение острить достаточно часто и специфически, и умение регулярно напиваться, используя для этого любой городской трактир. Кое-кто поговаривал, что эти две черты, соединившись, дали дикий результат – мол, когда Данциг пьет, по всему трактиру водят хороводы мертвые тараканы, а в чулане рычат и хрюкают свиные головы. Однако достоверность таких историй была невысока и лично я за Данцигом ничего подобного не замечал, полагая это скорее глупыми слухами и клеветой.

Об увеличение птичьей популяции в пределах квартиры

Thu, 23 Jul 2009 10:34:19 GMT

Теперь моя птичка не будет скучать - у нее появился родственник. Родственник, правда, формальный - клесты и орлы, кажется, не очень близки, ну да какая разница...

Первое впечатление - увесистый. Контрольное взвешивание показало 167 гр, а это всего на двадцать грамм меньше тяжеловеса-"Стерха", все-таки металлический корпус как бы влияет.

Форма лезвия крайне узнаваемая и специфическая - в профиль "каркушу" ни с чем не спутаешь. Практической нарезки еще не было, так что все свойства выявим попозже, но выглядит удобно и функционально.

Очевидный минус - неразборная конструкция. Ну, от рождения люфтов не было, даст Бог и не будет. Вцелом "каркуша" планировалась на роль нового городского EDK, поскольку старина "Стерх" в некоторых случаях чересчур массивен (190 грамм веса и толстенная рукоять с плашками иногда не к месту в легких летних шортах, что греха таить), а граундзировского "Таргета" иногда явно не хватает, слишком уж коротко лезвие.

Хват поперву непривычный, требует выносить вперед большой и указательный пальцы, но на "Клесте" было нечто похожее, да и насечка на обухе и пятке весьма удобственна, так что скоро надеюсь освоиться.

В общем, вот так вот. Кому за ТТХ и профессиональными обзорами - это в интернет, найти весьма просто.

О беспощадно-фрагментарном

Tue, 21 Jul 2009 20:40:41 GMT

Постить бессмысленные, вырванные из контекста куски уже становится привычкой.

Тридцать пять килобайт пробега за сегодня и оправданное ожидание увидеть во сне что-то нелицеприятное.

Все-таки Макс умел бить по больному. В прошлом эта его черта не раз обозначалась, иногда лишь слегка, а иногда и в полную силу. В последнем случае результаты могли быть самыми неожиданными. Другой его чертой было в меру простое и даже легкомысленное отношение к жизни, свойственное немногим из нас, это тоже приносило свои плоды.

Одному такому случаю я стал невольным свидетелем. Мы стояли тогда в Бергамо – после сражения у Монтенотте наш полк, порядком потрепанный, вывели на север Ломбардии с тем чтобы пополнить личный состав и просто дать почерневшим от земли и пороха, осатаневшим от грохота ядер тоттмейстерам «Фридхофа» обрести человеческий облик. После Монтенноте мы, верно, представляли плачевное зрелище, так что месяц или два наш полк стоял на месте. Нас расквартировали в городе, достаточно недурно, к тому же имперское казначейство наконец вспомнило про нас – в карманах зазвенели монеты и, хоть было их совсем немного, господа тоттмейстеры, а также и прочие магильеры из соседних полков, начали в полной мере ощущать вкус жизни. То время я помню смутно – какие-то несусветные пиршества, на которых телячья грудинка могла соседствовать с позеленевшим сыром, а отличнейший рислинг – с картофельной брагой самого жуткого свойства.

Это было время пира и чумы. Среди ночи могло подбросить в койке из-за того, что приснился рев роющего землю ядра, а утром мы могли закусить кроличьим паштетом под шампанское и отправиться всем взводом на охоту или учинить еще что-нибудь в духе того времени – сумасшедшее, авантюрное и полное яростного искреннего огня, горевшего в каждой груди, огня, рожденного под грохот канонады, скрежет штыков и протяжное ржание умирающих коней.

Огонь этот звал нас каждого на свой лад и не один человек оказался опален этим всеподчиняющим, сводящим с ума жаром.

Людвиг фон Зикинген, юноша из достаточно известного рода, первый в полку поэт, весельчак и картежник, способный поднимать по четыре мертвеца за раз – свернул по глупости шею, выпав из окна во время шумной гулянки. Клаус Додеркляйн – огромный добродушный старина Клаус с его огромными кулачищами размером с дыню и зычным голосом – застрелен жандармским патрулем при попытке нападения на офицера. Ханс Шпильке – застрелился собственноручно, поспорив о какой-то глупости с приятелем. Еще был тот, белобрысый, имени которого не помню, тоже по глупости – зарубил с пьяных глаз двух или трех горожан, с которыми о чем-то не договорился, через несколько дней казнен…

Очутившись в безопасности, мы делали странные вещи, многие из которых не могли объяснить и сами. Души наши, терзаемые теми боями, из которых давно вышли наши тела, искали что-то в новом, окружающем нас мире, искали – и не находили. Оттого все больше творилось глупостей и все реже глупости эти можно было назвать невинными или же безвредными, оттого даже прожженные тоттмейстеры подчас погибали при отсутствии всякого мыслимого неприятеля. Вспыхнула карточная игра, возобновились, хоть и тайно, дуэли, но звон коротких рапир давно сменился треском выстрелов в ближайшем лесу. Это было время, полное самого безудержного веселья, за которое каждый из нас расплачивался по-своему.

Максимилиан Майер в те дни мало отличался от любого из нас – страдающий от частых вечерних мигреней после контузии, едва не лишившийся руки, вынесший из боя два глубоких шрама поперек груди, он стремился урвать свой кусок веселья и радости. Огонь в его груди полыхал не менее ярко, опаляя то своего хозяина, то окружающих его. Майер считался в полку славным парнем, хоть и не водил близкой дружбы ни с кем из нас, он изрядно играл, прилично налегал на спиртное, не чуждался женщин и слыл приличным малым. Возможно, я бы никогда и не сошелся с ним, если бы в тот момент и не проявилась в полной мере одна из черт его характера, хорошо известная мне уже гораздо позже – умение бить в точку, по больному.

Вышло все глупо, как всегда и выходит. Мы с компанией однополчан собрались провернуть партию в одном трактире в Бергамо. Трактир был захудалый, но к тому моменту в карманах чаще звенели неровные медяки, чем кроны имперской чеканки. Туда же часом позже зашли двое вассермейстеров. Положение было неудобное, поскольку даже в лучшие времена дружбы между нами и «водяными» или «утопленниками», как мы их часто промеж себя называли, не бывало, в городе же мы, соблюдая остаточное благоразумие, разделили все трактиры, игральные залы и даже улицы с тем чтобы такие встречи возникали пореже. Так как их итоги слишком часто бывали предсказуемыми – и не в нашу пользу.

Часто, описывая вассермейстеров, авторы, не знакомые с их Орденом, грешат против истины, больше полагаясь на интуицию и свои представления о хозяевах водной стихии, чем на реальное положение вещей. Так, я сам неоднократно читал в романах даже уважаемых мною авторов о том, что вассермейстеры приземисты и медлительны, а фигура их имеет несколько разбухший силуэт, придавая им сходство с кувшином или же бурдюком. Также читал я о том, что кожа у них неприятного синюшного цвета, а волосы легки и бесцветны, как высохшие водоросли.

С вассермейстерами встречаться мне доводилось не часто – их полем боя был Рейн, несущий свои тяжелые воды далеко отсюда, Средиземное и Балтийское моря да многочисленные реки и озера, которыми богата земля империи. Твердая земля – не их стихия, им нужна вода – чтобы поднимать ее исполинскими валами, способными перетереть в крошево даже линкор, швырять острыми клиньями, секущими с равном легкостью и борта корветов и тела на их палубах, метать водные брызги, каждая капля которых пробивает тяжелую кирасу легче, чем мушкетная пуля.

Все виденные мной вассермейстеры были статными и подтянутыми, не было у них ни синюшной кожи, ни, тем более, бесцветных волос. Единственное, что выдавало их принадлежность – герб Ордена с изображением водопада, похожего на греческую лямбду, и, пожалуй, глаза. Глаза были особенного свойства и ничуть не водянистые, как можно было бы предположить. Если бы мне пришлось искать подходящее сравнение, я сравнил бы их с камнями на дне быстрого и ледяного горного ручья. Такой камень кажется небольшим и блестящим, пока не вынешь его. Пока не опустишь руку в ледяную воду, которая стискивает пальцы стальной хваткой и теребит тысячами ледяных зубов. И камень такой оказывается не плоским и блестящим, он тяжел и обточен течением со всех сторон, а когда высыхает, делается шершавым и почти черным. Глаза у вассермейстеров именно такие – как блестящие камни в ледяном кристально чистом ручье – те камни, которые на самом деле не те, чем кажутся.

Вассермейстеров было двое и забрели они в тот трактир случайно, денег в их карманах было не больше, чем в наших. Поначалу все шло гладко. Если не гладко, то, по крайней мере, я не ощущал приближения беды – того особенного чувства, от которого сами собой сжимаются зубы и отчаянно ноет в затылке. Мы сухо поздоровались и вернулись к прерванной партии, вассермейстеры же, тоже не стремясь к конфронтации, спросили у хозяина винную карту.

Все могло выйти без жертв, если бы с нами не был Максимилиан Майер, человек, которого я вскоре узнаю гораздо лучше. И, возможно, не единожды успею об этом пожалеть.
Вассермейстеры заказали вина, но объявленная трактирщиком цена показалась им чрезмерной. С ледяным спокойствием – слово «ледяной» приобретает особенный смысл, когда речь идет о вассермейстерах – они сообщили, что в такую цену вино, подаваемое здесь, оценить не могут. Им оставалось только откланяться, когда Макс продемонстрировал свое умение уязвлять самую верную точку.

- А на что им вино? – спросил он у нас, но так нарочито громко и таким тоном, что настоящие адресаты его слов были очевидны, - Виноград на них переводить… Пусть воду хлещут, колодец вон за домом…

Вассермейстеры остались спокойны и тогда. Один из них подошел к нашему столу и, глядя немигающими глазами на Макса, предложил ему взять свои слова назад. Врядли Макс поступил бы так даже на трезвую голову, тогда же он был возбужден, красен от ударившей в голову крови и предчувствия схватки. Или же это огонь в его груди норовил выбраться наружу, требуя новой пищи. Так или иначе, он отказал вассермейстеру в весьма неучтивых выражениях и тот, не теряя спокойствия, объявил вызов согласно принятым тогда правилам. Двое дуэлянтов, два секунданта, два пистолета – эту арифметику мы опробовали в достаточной мере чтобы знать ее итог. Секундантом посчитавшего себя оскорбленным магильера стал его приятель, Макс же, оглянувшись на нас, отчего-то предложил эту роль мне. Впоследствии он так и не мог сказать, отчего, ссылаясь на то, что это решение было интуитивным и безосновательным.

Я не возражал, хотя в той ситуация моя роль секунданта была скорее синекурой, а главной заботой – схоронить тело Макса где-нибудь в густом ельнике с тем чтобы впоследствии доложить господину оберсту о трагической смерти его верного тоттмейстера – например, в когтях медведя. Дуэли были категорически запрещены, так что секундантам подчас приходилось проявлять немалую изобретательность.

Сам Макс стрелял прилично, хотя и за меткого стрелка не слыл. Мог положить две пули в карту с двадцати шагов, но не более того. Противником же его, как мы узнали немногим позже, оказался Герман Йерг, не только опытнейший магильер, прошедший французскую и несколько других кампаний, но и, к несчастью Макса, первый стрелок своего полка, способный сбить летящего голубя с сорока шагов навскидку. Дуэль с ним оставляла шансов не больше, чем попытка застрелиться – и слава Йерга была тому примером. Тот хоть и не был бретером, за время службы успел оставить за собой список из пятнадцати фамилий.

Однако Макс не был похож на человека, убитого горем. Он потребовал продолжить партию, не помню чем закончившуюся, затем заказал полдюжины мозельского и настоял на кутеже почти до утра. На рассвете у нас слипались глаза, поэтому не многие видели, как Макс, прокравшись незамеченным из-за стола, сунул за пояс пистолеты, проверил кацбальгер и куда-то исчез. В тот момент я предположил, что господин тоттмейстер Максимилиан Майер, верно оценив исход поединка, предпочел покинуть нас на неопределенное время. Мне было сложно осуждать его за такое решение, поскольку я не был уверен, что не поступил бы так же.

Однако часа через два Макс объявился – в перепачканном мундире, немного осунувшийся, с разряженными пистолетами, но по-прежнему жизнерадостный и не знающий страха. Вероятно, он упражнялся в стрельбе где-то поодаль. Тогда я предположил, что это воздействие вина и, улучив момент, поинтересовался его планами. Мне казалось, что человек в такой ситуации, даже крепкий духом человек, будет подавлен и как минимум озабочен своим будущим. Макс был не таким. Взглянув на меня абсолютно трезвым взглядом, он сказал:
- Не переживайте, Корф, я полагаю, что все закончится быстро и к нашему удовольствию. Кстати, у вас не найдется десяти крон? Кажется, сволочь трактирщик обсчитал нас немного…

В условленное время мы находились на месте – это была небольшая поляна посреди леса, уже снискавшая определенную известность. Стволы деревьев в округе носили характерные следы того, что встречи здесь происходили достаточно часто. Мне приходилось здесь бывать в роли секунданта, я знал порядок. Сперва жребий, потом дуэлянты становятся на расстоянии пятнадцати шагов и стреляют по очереди. На такой дистанции у Макса был шанс, выпади ему жребий, но Йерг на том же расстоянии пробил бы любую пуговицу на выбор на мундире Майера. Макс был по-прежнему спокоен, даже позволяя насвистывать себе что-то под нос. Вассермейстеры не были этим смущены, но они врядли вообще умели смущаться, так что к тому моменту, как была объявлена жеребьевка, неуютно себя чувствовал только я.

Врожденная удача Макса, не позволившая ему остаться на поле боя, и спасавшая ему жизнь не один раз, сказалась и здесь – ему выпало право стрелять первым. Я облегченно вздохнул, но рано – едва прицелившись, Макс выстрелил, беззаботно, как будто у него в запасе было еще по крайней мере пять пистолетов. Пуля сухо щелкнула, выбив древесную пыль из коры, Йерг даже не вздрогнул.

- Моя очередь, господин весельчак, - спокойно сказал он и начал поднимать пистолет. Он не спешил, даже зная, что не промахнется. Видимо, привык все в жизни делать тщательно и аккуратно.

Макс даже не побледнел, глядя на свою смерть в чужих пальцах. Вместо этого он вдруг закрыл глаза, тело его вдруг немного обмякло…

Никто из нас не успел сообразить, что происходит, когда где-то совсем близко раздался оглушающий треск – как если бы сквозь заросли продиралось что-то огромное и тяжелое. Я успел увидеть движение чего-то темного в мельтешении веток, но не рассмотрел, что это, а секундой спустя секундант Йерга, стоявший ближе всех, вдруг закричал пронзительно и тонко, как птица, попавшая в когти разъяренного сокола. Крик его смолк почти сразу – в хрусте его же собственных костей. На поляну из кустарника вырвалась огромная мохнатая туша, то ли коричневая, то ли черная, облепленная посеченной зеленью и бурьяном. Я увидел два маленьких глаза, страшно налитых кровью и тупую короткую морду, заляпанную темно-красным.

Животное, выбравшееся из чащи, не тратило понапрасну времени, оно действовало так, как будто заранее знало, что ему предстоит.

Йерг оказался достаточно проворен – он отскочил в сторону, когда кабан бросился на него и, развернувшись, всадил пулю ему в затылок. Зверь запнулся, завизжал, показывая уродливые неровные зубы цвета фортепианных клавиш, но внезапно крутанулся на месте и вновь бросился на вассермейстера. Я видел, как магильера смело, точно он был лишь чучелом на кукурузном поле. Он не успел даже вскрикнуть. Туша кабана заслонила его, раздался треск и отвратительнейшее хлюпанье. Когда все было закончено, в зарослях лежал разлохмаченный окровавленный сверток, не имеющий никакого подобия с человеком. Закончив расправу, кабан поднял морду, отчего я вновь увидел его налитые кровью глаза, лишь теперь заметив, что глаза эти остекленевшие и неподвижные, тяжело заворчал и внезапно рухнул без движения.

Когда отвернулся от мертвых тел, Макс уже шел ко мне. Как ни странно, выглядел он не беззаботно, как минуту назад, а несколько обеспокоенно.
- Я не смог достать медведя, - это были его первые слова, обращенные ко мне, - Как думаешь, он обязателен?..
В ту минуту мне и показалось впервые, что я стал немного понимать Максимилиана Майера.